Разбирая электронные (и не только, документы), наткнулась на свою статью, написанную об ЛНР. Жанр — путевой очерк. Я делала ее для вуза, с учетом того, что она должна быть в рамках прописанного экзаменационными нормами жанра и объема. Поэтому многие нюансы упрощены, более примитивны, чем были (или вовсе скомканы). Однако, подумалось мне, зачем держать ее в «столе?». Можно и опубликовать у себя.

А дальше лонгрид, или если угодно — многа букаф

ПУТЬ ВОЙНЫ

… Февраль 2015 года был, казалось бы, обычным месяцем обычного года. Шумная, суетливая Москва жила своей обычной жизнью, мороз перемежался со слякотью, серое зимнее небо привычно хмурилось. Но лично для меня 10 февраля того далекого года, стало одной из ключевых дат в моей жизни. В этот день я впервые поехала в Донбасс, в Луганскую Народную Республику.

«Поедем на войну…»
В машине нас было четверо. За рулем был наш друг Михаил. Для Миши эта поездка была далеко не первой, скорее уже — привычной. С самого начала украино-донбасского конфликта Миша находился в центре событий, несмотря на то, что он — россиянин, с Подмосковья. Он не был добровольцем, который взял в руки оружие и отправился на фронт, у него была другая, не менее важная функция – он был таким своеобразным проводником, Хароном того времени. Пока граница Луганской Народной Республики еще не была отбита ополчением и контролировалась украинской стороной, ночью, с выключенными фарами, степями и полями, Миша перевозил в Луганск добровольцев, желавших принять участие в защите независимости Донбасса. С Мишей ехала его будущая жена Галя, за компанию. Она помогала доставлять гуманитарную помощь ополчению (да и в тот момент наш багажник, честно говоря, был забит под завязку теплыми свитерами, носками, берцами и какими-то прочими, нужными в прифронтовой полосе вещами).
Рядом со мной сидел мой друг из Оренбурга – Артём. Молодой парень, чуть старше двадцати лет. Он долгое время помогал из Москвы, в тылу, и вот, наконец, решился отправиться в Луганск лично.
Миша и Галя перешучивались и были, в принципе, в хорошем приподнятом настроении. А вот мы с Артемом притихли, прислонившись каждый к своему окну. Было и волнительно, и интересно, и до конца, пожалуй, не верилось – очень скоро мы своими глазами увидим то, о чем привыкли ежедневно читать в Интернете…
Проехав ночные, зимние российские города и области, мы приближались к Ростову-на-Дону. Светало, климат становился мягче. Выходя размять ноги на заправке, мы сразу это почувствовали – зимняя одежда казалась слишком теплой, а солнце словно стало ярче и ближе.
И вот, наконец, мы подъезжаем к пункту таможенного пропуска. Очередей, разумеется, никаких не было. Выехав из России, под выразительные взгляды пограничников (в духе – «и куда все эти идиоты лезут, там же война»), мы подъехали к пункту пропуска в ЛНР.
Перепутать пункт пропуска молодой воюющей Республики «Изварино» с любым другим, обычным, было бы сложно. Помятый тяжелой техникой асфальт, разбитые здания вдали, развевается флаг Новороссии, ходят улыбчивые, бородатые ополченцы с автоматами, одетые вразнобой – у кого какая форма в наличии. Нас практически сразу пропускают, просто посмотрев российские паспорта. И мы въезжаем в луганские степи.
Буквально полгода назад места, по которым мы ехали в столицу ЛНР, были ожесточенным полем боя. Украинская армия наступала к границе, для того, чтобы отрезать восставших луганчан от России. Сделать им этого не удалось, их силы были разбиты. Бои шли, практически, за каждый поселок – помимо раскуроченного асфальта, вдоль дорог виднелись сгоревшие дома, пробитые крыши, разбитые артиллерийскими обстрелами дворы. Поля смотрели на нас черными, проступающими из снега выгоревшими глазницами, ветер колыхал засохший неубранный урожай.
Некогда богатая, плодородная земля внезапно стала опасной, разбитой снарядами, заминированной, и что самое страшное – пропитанной кровью и горем.
Какие-то участки дороги мы проскакивали на максимальной скорости – как сказал Михаил, они на тот момент еще простреливались.
Недалеко от поселка Хрящеватое, мы остановились у подбитого танка, который стал сейчас чем-то вроде местного мемориала. Рядом с этим танком, в августе 2014 года, погиб наш товарищ Илья Гурьев, доброволец из Тольятти. Его тело, к сожалению, так и не было найдено – единственным фактическим доказательством того, что он именно погиб, а не попал в плен, не пропал без вести, стало гуляющее по сети видео, на котором украинцы нашли мертвого Илью, и, шарясь по карманам, обнаружили его российский паспорт, о чем злорадно сообщали потом украинские СМИ, пытаясь сделать из добровольца «кадрового военного» и «российского-путинского оккупанта». Где они его похоронили – нам не известно до сих пор.
… Мы подъезжали к Луганску. Темнеет здесь рано, и буквально к 16-00, жизнь в городе окончательно замирала, город становился пуст, как Припять, если не считать довольно редких, горящих вечерним светом окон жилых домов. По городу в сумерках в основном передвигались только военные машины и люди в форме. В самом центре Луганска еще оставались воронки от мин, посеченные осколками здания, наспех забитые фанерой витрины, пострадавшие от артиллерийских обстрелов.
В республиках Донбасса все еще полыхал «Дебальцевский котёл». Поэтому, с наступлением темноты, начинала работать артиллерия — с двух сторон. Спустя время, как и большинство местных, я быстро научилась определять — откуда и чем по нам стреляют: «грады» или мины, «входящие» или «исходящие», со стороны позиций ВСУ в городе Счастье или из Станицы Луганской… В этом контексте, вспоминались украинские байки из Интернета, о том, что «террористы сами себя обстреливают». Понимая, где чьи позиции находятся, с места событий это могло показаться смешным, если бы вся ситуация не была такой страшной.

«Дебальцевский котёл»
Практически сразу после приезда, я окунулась в бурную околовоенную жизнь. В тот момент я помогала добровольческому движению. В Луганск продолжали прибывать добровольцы из России – нужно было их встретить, заселить. Ребята из разных краёв России, оставив обычную гражданскую жизнь, семьи, приезжали и брали в руки оружие. Общаясь со многими из них о причинах, которые побудили их поехать в зону боевых действий, я часто слышала ответы о том, что они видели сообщения, репортажи, фотографии убитых мирных жителей, особенно детей, и в какой-то момент решили для себя, что больше не могут оставаться в стороне.
Думали ли они о том, чем может закончиться для них эта поездка?
Когда я собирала у приезжающих анкетные данные и общалась с ними, ребята, часто в бодром расположении духа, шутя, рассказывали о своей жизни, но, когда мы доходили до пункта «контакты близких родственников» (с которыми можно связаться «в случае чего»), и улыбки, и бравада на время исчезали. Так или иначе, смерть там была очень близко, рядом, била зимним степным ветром в лицо или, ухмыляясь за спиной, прилетала вместе с минами и снарядами.
В продолжающихся боях мы потеряли двух наших товарищей (оба приехали из Санкт-Петербурга), и какое-то время были заняты доставкой их тел на Родину – финансированием, транспортировкой, сопровождением.
Рафик Абзалов погиб 14 февраля. Ему было 39 лет. Добродушный любитель футбола, семьянин, живший до войны самой обычной жизнью, он постоянно говорил нам: «Пожить успел, детей сделать успел. Можно и умирать». К сожалению, слова, которые воспринимались как шутка, оказались пророческими.
На войне Рафик был командиром расчета САУ, рассекал сквозь снег и дождь на «Гвоздике». В ночь перед гибелью, командир собрал бойцов на экстренное совещание и сказал, что нужны добровольцы для отправки на зачистку Дебальцево. И Рафик сделал шаг вперед. Спешно сформированная штурмовая группа, несмотря на непрекращающийся минометный обстрел, достигла своей цели – железнодорожного перевала. Им оставалось зачистить частный сектор вблизи и закрепиться в депо. Но недалеко от них оказался один единственный дом, в котором находились остатки украинских вооруженных сил. Рафик погиб под шквальным пулеметным огнем, вместе с большей частью штурмовой группы. Они не дожили до Победы в этой операции совсем немного — основные силы войск молодых Республик полностью заняли город всего через несколько дней.
Вторым нашим погибшим товарищем был Евгений Павленко, или как его называли на войне – «Таймыр». Молодой интеллектуал с дипломом филолога, в Санкт-Петербурге преподавал русский язык и литературу для франкоязычных студентов. Печатался в ряде СМИ, активно участвовал в социально-политической жизни города, увлекался славяно-горицкой борьбой, ходил в геологические экспедиции, регулярно посещал храм и соблюдал посты. Был отцом двух прекрасных девочек. Но вот – война, и Женя отправился на нее добровольцем. Он тоже погиб незадолго до завершения той самой, одной из первых горячих фаз войны, прикрывая разведгруппу, выносившую раненого. «Таймыр» выполнил свою последнюю задачу – раненого спасли. Но заплатил за это собственной жизнью.
Портретам удивительных людей, с которыми мне довелось встретиться в ЛНР, можно посвятить целую книгу. Разные судьбы и истории сплелись в памяти в один калейдоскоп, в котором слайдами сменяют друг друга горе и радость, смерть и новая жизнь, мечты и разочарования, война и мир…

«Перемирие»
После очередного разгрома в Донбассе, украинская сторона вновь задумалась о перемирии, и оно было подписано в Минске.
Луганск оживал. На улицах города стало появляться все больше и больше людей. Постепенно открывались магазины и кафе, в сумерках не гремела артиллерия, а в ночном луганском небе практически пропали маленькие мигающие точки – вражеские беспилотники, которые раньше, с земли, неопытным глазом можно было счесть за звёзды.
Враг был отброшен, но после него остались разрушения и нищета.
Самую страшную гуманитарную катастрофу Луганск пережил еще летом 2014 года – Украина лишила жителей ЛНР воды, света, связи, а затем устроила экономическую блокаду. В общем, особый стиль украинской стороны – сделать всё, что запрещено нормами международного гуманитарного права (на мой взгляд – от вседозволенности, никто за это их не наказал и не собирается наказывать до сих пор). Очередной виток противостояния ситуацию не улучшил – и часть того, что успели наладить с лета – опять разметало артиллерийскими обстрелами.
Мы с ребятами занимались в тот момент гуманитарной помощью мирным жителям – самым нуждающимся слоям населения. Объезжали пенсионеров, инвалидов, многодетные семьи. Многие не смогли уехать – попросту было некуда и не на что, поэтому оставались в своих домах.
Самой запоминающейся поездкой по территории Республики для меня было посещение поселка Чернухино. Мы отправились туда двумя машинами – в одной журналисты одного из федеральных каналов, во второй — мы, с гуманитаркой.
Предыстория поездки была по-своему интересной. У военкоров заканчивалась командировка, нужны были сюжеты. И вот нас как-то свело вместе в одну небольшую кафешку. Мы сидели за столиком с товарищами, к нам подошел мальчик лет десяти, беспризорного вида, и попросил «купить ему покушать». Нельзя сказать, что у нас было много денег, но мы, конечно, не могли отказать. На что мальчик добавил – «А там, у входа, сестрёнка маленькая меня ждёт». Разумеется, решение однозначное — зови сестренку (девочке было, наверно, лет семь). Дальше мы, конечно, с умилением смотрели, как голодные дети уплетают еду, а за нами и всей этой ситуацией, в свою очередь, молча наблюдали с какого-то дальнего столика военкоры.
Так мы и познакомились, когда журналисты с федерального канала подошли к нам спросить кто мы (и чьи это дети?). Рассказав им о нашей гуманитарной и добровольческой миссии, мы договорились, что на днях вместе поедем в Чернухино.
… Чернухино было одним из ключевых населенных пунктов во время боевых действий. Посёлок «держала» украинская сторона. Размещались они, в массе своей, в бывшей местной исправительной колонии. Истории про эту колонию в период войны, которые нам рассказывали местные жители-очевидцы, были ужасны.
Украинские нацики закрепили колонию как место своей дислокации. Противоположная сторона стала бить по этим координатам. Я не имею никакого личного пиетета перед «зэками», «ворами» и прочими обитателями «тюрем» и «зон», но здесь их убивали совершенно нечеловечески. Сначала спровоцированными артобстрелами, затем, поиздевавшись вдоволь, украинские нацисты выгнали остатки «зэков» в поле и устроили «сафари». Тех, кого добили или не совсем добили – обливали горючим и жгли. Фотографии обгорелых до скелетов трупов бывших заключенных чернухинской ИК-23 до сих пор можно найти в сети. Было и видео.
… Но мы приехали в Чернухино в тот момент, когда украинскую сторону уже оттуда выдавили. Конечно, мы съездили и в разрушенную колонию. Через выбитые окна на нас посматривали какие-то рисунки, «жевто-блакытные», цветов флага Украины, декорации, уровня детского лагеря. А еще со всей колонии остался один не убежавший и не убитый «зэк». Он запустил маленькую пекарню при бывшей «зоне» и стал печь хлеб для всего поселка, надеясь, что эту «свободу» ему учтут в счет не до конца отбытого срока.
Истории жителей поселка, которым мы раздавали гуманитарную помощь, были и трагичными, и жуткими. Как убило соседа или как чудом уцелела соседка. Как попало по соседнему дому, «а у нас только по флигелю». Все это подкреплялось тем, что мы видели – как в одной бане, возле дома, который сгорел, ютится многодетная семья, где четверо детей и трое взрослых («в тесноте, да не в обиде!» — сказали они нам). Впрочем, и в сохранившиеся дома заходишь, а там – «мал мала меньше, смотрите».
Федеральные военкоры спетляли от нас через пару часов, наверно. Они засняли уцелевшего «зэка», пекущего хлеб, ветерана Великой Отечественной войны, которому мы вручаем гуманитарную помощь, еще несколько домов, а потом пожелали нам успехов и, с чувством выполненного долга, укатили в Луганск. Сюжет есть!
Мы, в свою очередь, вдоль и поперек обойдя Чернухино, возвращались в пустой, уже без гуманитарки, машине. На обратном пути, видя дома на окраине, которые артиллерия почти сравняла с землей (кто там говорит про «хаты с краю?»), я отчетливо осознала самую для меня страшную мысль – украинская сторона прикрывалась этим поселком как живым щитом. И сколько же снарядов сюда выпустили мы?! Но кто отвечает на подобные вопросы в условиях гражданской войны…

«Домой»
Возвращаясь в первый раз после войны в Россию, подъезжая к границе, на которой теперь кипела жизнь и уже появились очереди, я думала про эту войну. И мирные жители Донбасса, и те, что вступили в ополчение для защиты своего дома, и добровольцы, приезжавшие из России и других мест — их внутренний стержень, бесстрашие, оптимизм – уникальные явления в современном обществе потребления. Здесь жалуются на то, что еду из ресторана, с доставкой на дом, привезли теплую, а не горячую, или оценивают других по модели «айфона», брендам одежды и классу машины.
Люди в основном не понимают, что такое очередной день – с едой, водой, теплом, светом, без обстрелов… Но желаю ли я им испытать лишения?
Путь войны, который избирается в результате каких-либо политических действий, споров и конфликтов – самый жестокий и кровавый. Это не только километры асфальта, разрушенные тяжелой техникой, это не только воронки от мин в населенных пунктах, и, тем более, не победные «лайки» в социальных сетях. Этот путь мало того, что убивает — он калечит тысячи судеб, тысячи людей, тысячи семей – и морально, и физически. «После» войны никогда не будет так, как «до» войны.
Вступив на эту дорогу, пройдя по ней, увидев ее и, тем более, если довелось вернуться живым обратно – стоит спросить себя: тот ли ты теперь человек, который однажды, обычным февральским днем, вышел из дома и поехал на войну?
И самому себе честно ответить:
Нет.

Лена Контра.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.